?

Log in

                                                              Сообщество «Опыт медленного чтения»
                                                              Литературный институт им. А. М. Горького
                                                              Издательство «Духовное познание»

приглашают всех желающих на
СЕДЬМУЮ ОТКРЫТУЮ ЧИТАТЕЛЬСКУЮ КОНФЕРЕНЦИЮ        
Стихи Николая Заболоцкого
Николай Заболоцкий
На конференции мы будем обсуждать несколько стихотворений Николая Заболоцкого. Читательская конференция является открытой для всех, кто интересуется литературой.
Наш принцип работы над литературными произведениями  –  медленное, вдумчивое чтение, позволяющее проникнуть в глубину проблематики произведений. Принцип обсуждения: не спорить, давать возможность высказаться каждому, вести совместный поиск.
Читательская конференция пройдет 27 апреля 2013 года в Калуге, в Доме Софии,  по адресу: ул. Воскресенская, д. 15.
Начало в 11: 00.

Вопросы и заявки на участие:         +7(915) 891-92-76
E-mail: i-article@yandex.ru
Список обсуждаемых стихотворенийCollapse )

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДУХОВНОЕ ПОЗНАНИЕ» (г. КАЛУГА)

КЛУБ ПОЭТОВ ЛИТЕРАТУРНОГО ИНСТИТУТА ИМ. А. М. ГОРЬКОГО

ИНТЕРНЕТ-СООБЩЕСТВО «ОПЫТ МЕДЛЕННОГО ЧТЕНИЯ»

«ШКОЛА НА ВОСКРЕСЕНСКОЙ» (Г. КАЛУГА)

 

проводят

 

Открытую читательскую конференцию на тему:

«Двенадцать стихотворений Юрия Кузнецова»

 

На конференции будут обсуждаться 12 стихотворений русского поэта Юрия Поликарповича Кузнецова, а также будет зачитано несколько общих докладов о творчестве поэта. Читательская конференция является открытой и не предусматривает участие не только специалистов-литературоведов.  В ходе обсуждений слово будет предоставлено всем желающим (в том числе мы надеемся на участие в конференции студентов и школьников старших классов).

Наш принцип работы над литературными произведениями    медленное, вдумчивое чтение, позволяющее проникнуть в глубину авторского замысла.

 

Читательская конференция пройдет 14 мая 2011 года в г. Калуге, в Доме Софии,  по адресу: ул. Воскресенская, д. 15,  

Начало в 11: 00.

 

Вопросы и заявки на участие:

+7(915) 891-92-76

E-mail: i-article@yandex.ru

 

 

 

Стихи для обсуждения:

Последнее искушение

Сидя в лодке, учил  Он народ,
Но сошло на нег о искушенье.
И в блистающем зеркале вод
Он увидел свое отраженье.

На него, как на призрак взирал,
Как на беса, который умело
Все движенья Его повторял,
Но другой половиною тела.

Половина, что правой была,
Оказалась у призрака левой.
Половина, что левой была,
Оказалась у призрака правой.

В полный голос зашлась тишина,
И случилось на море трясенье.
- Отойди от меня, сатана! -
Он сказал на свое отраженье.

В полный голос зашлась тишина,
И разбились зеркальные воды.
Отошел от Него сатана,
Но шипел, словно пена свободы:

Сидя в лодке, учил Ты любви,
Но народ, как Твое отраженье,
Повторял все движенья твои,
Им давая другое значенье.

Ты не зря на свой призрак похож,
На антихриста царства земного.
Ты еще от Него отойдешь
И не скажешь при этом ни слова.

Час настал!.. перед тем, как принять
Все большие и малые муки,
Встретил Сын Свою светлую мать
И услышал счастливые звуки.

Как свеча, его нежность зажглась,
Но сошло на Него искушенье.
В темных-темных зрачках Ее глаз
Он увидел свое отраженье.

 

Обнял мать на последнем пути
И увидел антихриста снова.
От нее поспешил отойти,
Не сказав ни единого слова.

 

Тяжко было ему принимать
Все большие и малые муки,
На восход и закат простирать
Навсегда пригвождённые руки.

 

КЛАССИЧЕСКАЯ ЛИРА

Жизнь улеглась... Чего мне ждать?
Конца надежде или миру?
В другие руки передать
Пора классическую лиру.

Увы! Куда ни погляжу
Очарованье и тревога.
Я никого не нахожу;
А кто и есть, то не от Бога.

И все достойны забытья.
Какое призрачное племя!
Им по плечу мешок нытья,
Но не под силу даже время.

Когда уйдёт последний друг
И в сердце перемрут подруги,
Я очерчу незримый круг
И лиру заключу в том круге.

Пусть к ней протянут сотни рук
Иного времени кумиры,
Они не переступят круг
И не дотронутся до лиры.

Пусть минет век, другой пройдёт,
Пусть всё обрыднет в этом мире,
Круг переступит только тот,
Кому дано играть на лире.

Я буду терпеливо ждать,
Но если не дождусь поэта,
И лира станет умирать,
Я прикажу ей с того света:

Окружена глухой толпой
Среди загаженного мира,
Играй, играй сама собой,
Рыдай, классическая лира!

Небесной дрожью прежних дней
Она мой прах в земле разбудит,
Я зарыдаю вместе с ней...
Пусть лучше этого не будет!

1997

* * *

Мне снился сон, когда в меня стреляли...
Я выстрелы услышал там и тут
Во сне и наяву они совпали.
Куда бежать? И там и тут убьют!

Потом во сне тень женщины явилась,
От встречных пуль собою заслоня.
И так сказала: Я тебе приснилась
В последний раз. Не забывай меня.

Смертельный страх моих волос коснулся,
Свистели пули, ветер гнул траву.
Когда она упала, я проснулся
И услыхал: стреляют наяву.

Крутись, крутись, планида голубая!
Светились пули густо в пустоте,
Летели, моё тело огибая,
И гасли, исчезая в темноте.

О близкой смерти я гадал по звуку.
Как страшно в этом мраке погибать!
Взойди, светило! протянул я руку,
И пули стали руку огибать.

Взошло светило. На меня открыто
Летели пули. Ветер гнул траву.
Тень женщины во сне была убита,
Свет женщины остался наяву.

Любовь ушла. Не надо возвращенья.
Тебя убьют! кричу ей, как судьбе.
Мне твоего не пережить прощенья.
Живи вдали! Я помню о тебе.

1983

ЛОЖНЫЕ СВЯТЫНИ

Вокруг индустриальные пустыни,
Ловушки быта расставляет век.
Легко ты принял ложные святыни,
Рассеянный и гордый человек.
От двух из них заходит ум за разум.
Вот ты стоишь у Вечного огня,
Как перс-язычник пред горящим газом
Стоял когда-то голову склоня.
Огонь! Сей символ мнится бесконечным,
Но бесконечность шире чем твой круг,
Горящий газ ты называешь вечным.
При чем здесь вечность? Это дело рук.
Гляди, чего на свете не бывает!
Огонь потух: подвел газопровод.
Сухой снежок горелку заметает
И по домам расходится народ.
Увы, ничто не вечно под луной!
И твой огонь, и твой огонь земной
От случая и времени зависим,
И дух его в трубу выходит вон.
Знай истину и возмущенных писем
Не посылай на этот счет в ООН...
А вот другой обман перед глазами,
С почетным караулом и цветами.
Могила Неизвестного солдата --
К нему приходят люди на поклон.
Его покой велик и место свято,
Но почему он имени лишен?
Кому он неизвестен? Близким людям?
Сиротам? Овдовевшим матерям?
О Боге всуе говорить не будем,
Уж он-то знает всех по именам.
Тут сатана, его расчет холодный:
Заставить нас по нашей простоте
Стирать черты из памяти народной
И кланяться безликой пустоте.

                                                 1988

ЗАБОР

Покосился забор и упал,
Все заборы в России упали
Голос свыше по пьянке сказал,
Что границы прозрачными стали.

Это верно я вижу простор,
Где гуляет волна за волною,
Потому что упал мой забор
Прямо в море — и вместе со мною.

Оглянуться назад не успел
На поля и могилы родные
На два голоса с ветром запел:
— Ой вы, кони мои вороные!

Позабыл я про радость труда,
Но свободно дышу на просторе
И уносит меня в никуда
На родном деревянном заборе.

Тайна славян

Буйную голову клонит ко сну.
Что там шумит, нагоняя волну?
Во поле выйду — глубокий покой,
Густо колосья стоят под горой.
Мир не шелохнется. Пусто — и что ж!
Поле задумалось. Клонится рожь.
Тихо прохлада волной обдала.
Без дуновения рожь полегла.
Это она мчится по ржи! Это она!
 
Всюду шумит. Ничего не слыхать.
Над головою небесная рать
Клонит земные хоругви свои,
Клонит во имя добра и любви.
А под ногами темней и темней
Клонится, клонится царство теней.
Клонятся грешные предки мои,
Клонится иго добра и любви.
Это она мчится по ржи! Это она!
 
Клонится, падает с неба звезда,
Клонит бродягу туда и сюда,
Клонит над книгой невинных детей,
Клонит убийцу над жертвой своей,
Клонит влюблённых на ложе любви,
Клонятся, клонятся годы мои.
Что-то случилось. Привычка прошла.
Без дуновения даль полегла.
Это она мчится по ржи! Это она!
 
Что там шумит? Это клонится хмель,
Клонится пуля, летящая в цель,
Клонится мать над дитятей родным,
Клонится слава, и время, и дым.
Клонится, клонится свод голубой
Над непокрытой моей головой.
Клонится древо познанья в раю.
Яблоко падает в руку мою.
Это она мчится по ржи! Это она!
 
Пир на весь мир! Наш обычай таков.
Славно мы прожили сорок веков.
Что там шумит за небесной горой?
Это проснулся великий покой.
Что же нам делать?.. Великий покой
Я разгоняю, как тучу, рукой.
Буйную голову клонит ко сну.
Снова шумит, нагоняя волну...
Это она мчится по ржи! Это она!
 
1981

 

Плавник


Из земли в час вечерний, тревожный
Вырос рыбий горбатый плавник.
Только нету здесь моря! Как можно!
Вот опять в двух шагах он возник.
Вот исчез. Снова вышел со свистом.
— Ищет моря, — сказал мне старик.
Вот засохли на дереве листья —
Это корни подрезал плавник.

1970

Лежачий камень

Лежачий камень. Он во сне летает.
Когда-то во Вселенной он летал.
Лежит в земле и мохом зарастает...
Упавший с неба навсегда упал.

Старуха-смерть снимала жатву рядом,
И на него нашла её коса.
Он ей ответил огненным разрядом,
Он вспомнил голубые небеса.

Трава племён шумит о лучшей доле,
Река времён обходит стороной.
А он лежит в широком чистом поле,
Орёл над ним парит в глубокий зной.

И ты, поэт, угрюм ты или весел,
И ты лежишь, о русский человек!
В поток времён ты только руку свесил.
Ты спишь всю жизнь, ну так усни навек.

Спокойно спи. Трава племён расскажет,
В реке времён все волны зашумят,
Когда он перекатится и ляжет,
Он ляжет на твою могилу, брат!

1997

Маркитанты

Было так, если верить молве,
Или не было вовсе,
Лейтенанты всегда в голове,
Маркитанты в обозе.

Шла пехота. Равненье на «ять»!
Прекратить разговоры!
А навстречу враждебная рать –
Через реки и горы.

Вот сошлись против неба они
И разбили два стана.
Тут и там загорелись огни.
Поднялись два тумана.

Лейтенанты не стали пытать
Ни ума, ни таланта.
Делать нечего. Надо послать
Толмача-маркитанта!

-- Эй, сумеешь на совесть и страх
Поработать, крапивник?
Поразнюхать о слабых местах
И чем дышит противник? --

И противник не стал размышлять
От ума, от таланта.
Делать нечего. Надо послать
Своего маркитанта!

Маркитанты обеих сторон –
Люди близкого круга.
Почитай с легендарных времён
Понимали друг друга.

Через поле в ничейных кустах
К носу нос повстречались,
Столковались на совесть и страх,
Обнялись и расстались.

Воротился довольный впотьмах
Тот и этот крапивник
И поведал о тёмных местах
И чем дышит противник.

А наутро, как только с куста
Засвистела пичуга,
Зарубили и в мать, и в креста
Оба войска друг друга.

А живые воздали телам,
Что погибли геройски.
Поделили добро пополам
И расстались по-свойски.

Ведь живые обеих сторон –
Люди близкого круга.
Почитай, с легендарных времён
Понимают друг друга.

 

Четыреста


Четыре года моросил,
Слезил окно свинец.
И сын у матери спросил:
- Скажи, где мой отец?

- Пойди на запад и восток,
Увидишь, дуб стоит.
Спроси осиновый листок,
Что на дубу дрожит.

Но тот осиновый листок
Сильней затрепетал.
- Твой путь далёк, твой путь далёк, -
Чуть слышно прошептал.

- Иди куда глаза глядят,
Куда несёт порыв.
- Мои глаза давно летят
На Керченский пролив.

И подхватил его порыв
До керченских огней.
Упала тень через пролив,
И он пошёл по ней.

Но прежде чем на синеву
Опасную шагнуть,
Спросил народную молву:
- Скажи, далёк ли путь?

- Ты слишком юн, а я стара,
Господь тебя спаси.
В Крыму стоит Сапун-гора,
Ты у неё спроси.

Весна ночной миндаль зажгла,
Суля душе звезду,
Девице - страсть и зеркала,
А юноше - судьбу.

Полна долина под горой
Слезами и костьми.
Полна долина под горой
Цветами и детьми.

Сбирают в чашечках свинец
Рои гремучих пчёл.
И крикнул сын: - Где мой отец?!
Я зреть его пришёл!

Гора промолвила в ответ,
От старости кряхтя:
- На полчаса и тридцать лет
Ты опоздал, дитя.

Махни направо рукавом,
Коли таишь печаль.
Махни налево рукавом,
Коли себя не жаль.

По праву сторону махнул
Он белым рукавом.
Из вышины огонь дохнул
И грянул белый гром.

По леву сторону махнул
Он чёрным рукавом.
Из глубины огонь дохнул
И грянул чёрный гром.

И опоясалась гора
Ногтями - семь цепей.
Дохнуло хриплое "ура",
Как огнь из-под ногтей.

За первой цепью смерть идёт,
И за второю - смерть,
За третьей цепью смерть идёт,
И за четвёртой - смерть.

За пятой цепью сметь идёт,
И за шестою - смерть,
А за седьмой - отец идёт,
Сожжён огнём на треть.
Гора бугриться через лик,
Глаза слезит свинец.
Из-под ногтей дымится крик:
- Я здесь, я здесь, отец!

Гора промолвила в ответ,
От старости свистя:
- За полчала и тридцать лет
Ты был не здесь, дитя.

Через военное кольцо
Повозка слёз прошла,
Но потеряла колесо
У крымского села.

Во мгле четыреста солдат
Лежат - лицо в лицо.
И где-то тридцать лет подряд
Блуждает колесо.

В одной зажатые горсти
Лежат - ничто и всё.
Объяла вечность их пути,
Как спицы колесо.

Не дуб ли на поле сронил
Листок свой золотой,
Сын буйну голову склонил
Над памятной плитой.

На эту общую плиту
Сошёл беззвёздный день.
На эту общую плиту
Сыновья пала тень.

И сын простёр косую длань,
Подобную лучу.
И сын сказал отцу: - Восстань!
Я зреть тебя хочу…

Остановились на лету
Хребты и облака.
И с шумом сдвинула плиту
Отцовская рука.

Но сын не слышал ничего,
Стоял как в сумрак день.
Отец нащупал тень его -
Отяжелела тень.

В земле раздался гул и стук
Судеб, которых нет.
За тень схватились сотни рук
И выползли на свет.

А тот, кто был без рук и ног,
Зубами впился в тень.
Повеял вечный холодок
На синий божий день.

Шатало сына взад-вперёд,
Он тень свою волок.
- Далёк ли путь? - пытал народ.
Он отвечал: - Далёк.

Он вёл четыреста солдат
До милого крыльца.
Он вёл четыреста солдат
И среди них отца.

- Ты с чем пришёл? - спросила мать.
А он ей говорит:
- Иди хозяина встречать,
Он под окном стоит.

И встала верная жена
У тени на краю.
- Кто там? - промолвила она. -
Темно. Не узнаю…

- Кто там? - твердит доныне мать,
А сын ей говорит:
- Иди хозяина встречать,
Он под окном стоит…

- Россия-мать, Россия-мать, -
Доныне сын твердит, -
Иди хозяина встречать,
Он под окном стоит.

1974

 

Бревно

Побурело, пропало бревно,
И природа лицо отвернула.
Но приставь к нему ухо: полно
Стрекотания, лязга и гула.

Это возятся, скачут, жужжат
Насекомые - столб насекомых.
Стукни - выбьешь наружу отряд
Металлических, синих, зелёных.

Воплем пилок, щипками щипцов
Заставляют бревно содрогаться.
Я забросил коробку часов:
Она стала жужжать и кусаться.

Завертелась и скрылась в бревне.
И оттуда, как вольный скиталец,
Выползает мертвец в простыне:
- Извиняюсь, мы где-то встречались?!

1969

Поэт и монах

То не сыра земля горит,
Не гул расходится залесьем, —
Поэт с монахом говорит,
А враг качает поднебесьем.
Монах недавно опочил.
Но сумрак, смешанный со светом,
Его в дороге облачил,
И он возник перед поэтом.
Его приветствовал поэт:
— Как свят, монах? Как живы черти?
 
МОНАХ
 
Не очень свят. А живы нет.
Вся жива — сон. Готовься к смерти.
 
ПОЭТ
 
Искал я святости в душе
И думал о тебе порою.
И вот на смертном рубеже
Явился ты передо мною.
Признайся, что не любишь ты
Мечты, любви и красоты,
Запросов сердца и ответов.
 
МОНАХ
 
Признаться, не люблю поэтов.
Изображать вы мастера,
Но только зло и только страсти,
Что так и валят из нутра.
 
ПОЭТ
 
Ты прав, монах. Но прав отчасти.
 
МОНАХ
 
А птицы вашего пера —
Воображение и память.
Но что касается добра,
Ваш слог и бледен и натянут.
 
ПОЭТ
 
А мощь Державина! Вот слог:
"Я царь — я раб — я червь — я Бог!"
 
МОНАХ
 
Отвратна мне гуденьем крови
Державинская ода "Бог".
 
ПОЭТ
 
А что ты скажешь о любови?
 
МОНАХ
 
Исходит кровью не любовь,
А ваше самовыраженье.
В отмирном самоотверженье
Я умерщвляю плоть, и кровь,
И память, и воображенье.
Они затягивают нас
В свистящий вихрь земного праха,
Где человек бывал не раз,
Был и монах — и нет монаха.
 
ПОЭТ
 
Пускаешь пыль в глаза, монах!
Уж пел Давид под диким кедром,
Что человек есть только прах,
С лица земли взметённый ветром.
 
МОНАХ
 
В искусстве смешано твоём
Добро со злом и тьма со светом,
Блеск полнолунья с божеством,
А бремя старости с последом.
Покуда мысли есть в уме,
Покуда в сердце есть желанья,
Для узника очарованья.
Не мысли, не желай — и ты
Достигнешь высшего блаженства
При созерцанье совершенства
Добра, любви и красоты.
 
ПОЭТ
 
Монах, ты о каком уме
И о какой толкуешь тьме?
Что есть в уме, то есть и в чувстве,
А значит, в сердце и в искусстве.
Искусство смешано. Пусть так.
Пусть в нашем поле плевел много.
Но Богу дорог каждый злак.
Ведь каждый злак — улыбка Бога.
А ты готов всё поле сместь
За то, что плевелы в нём есть.
Не слишком ли ты судишь строго?
Что ж остается нам, творцам?
 
МОНАХ
 
Плач покаянья остаётся
Творцам, а может, мертвецам.
 
ПОЭТ
 
Давно в искусстве раздаётся
Сей плач.
 
МОНАХ
 
Искусство — смрадный грех,
Вы все мертвы, как преисподня,
И ты мертвец — на вас на всех
Нет благовестия Господня.
В предверье Страшного Суда
На рафаэлевой картине —
Завеса бледного стыда,
А не сияние святыни.
 
ПОЭТ
 
Загнул юрод! Ещё чего!
Чтоб на лице Пречистой девы
Не выражалось ничего
От прародительницы Евы?
Так отреши её тогда
От человеческого рода,
От богоданного стыда
Под знаком совести юрода.
Ты умерщвляешь плоть и кровь,
Любовь лишаешь ощущенья.
Но осязательна любовь,
Касаясь таин Причащенья.
Какой же ты христианин
Без чувственного постоянства?
Куда ты денешь, сукин сын,
Живые мощи христианства?
Так умертви свои уста,
Отвергни боговоплощенье,
Вкушая плоть и кровь Христа
И принимая Причащенье!
 
При грозном имени Христа,
Дрожа от ужаса и страха,
Монах раскрыл свои уста —
И превратился в тень монаха,
А тень осклабленного рта —
В свистящую воронку праха.
И смешаны во прахе том
Добро со злом и тьма со светом.
И ходит страшным ходуном
Свистящий прах перед поэтом.
Под ним сыра земля горит,
И гул расходится залесьем.
— Смотри, — поэту говорит,—
Как я качаю поднебесьем.
 
Поэт вскричал: — Да это враг! —
Окстился знаменным отмахом —
И сгинул враг, как тень, в овраг...
Но где монах? И что с монахом?
 
 
1 и 5 ноября 2003
 

 

 

 

    Мне давно запало в душу одно стихотворение Мандельштама из "Воронежских тетрадей".
    Хотелось бы обсудить его по нашему методу.

    Кама

<1> Как на Каме-реке глазу тёмно, когда На дубовых коленях стоят города. В паутину рядясь, борода к бороде, Жгучий ельник бежит, молодея в воде. Упиралась вода в сто четыре весла -- Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла. Так я плыл по реке с занавеской в окне, С занавеской в окне, с головою в огне. А со мною жена пять ночей не спала, Пять ночей не спала, трех конвойных везла. <2> Как на Каме-реке глазу тёмно, когда На дубовых коленях стоят города. В паутину рядясь, борода к бороде, Жгучий ельник бежит, молодея в воде. Упиралась вода в сто четыре весла, Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла. Чернолюдьем велик, мелколесьем сожжен Пулеметно-бревенчатой стаи разгон. На Тоболе кричат. Обь стоит на плоту. И речная верста поднялась в высоту. <3> Я смотрел, отдаляясь, на хвойный восток, Полноводная Кама неслась на буек. И хотелось бы гору с костром отслоить, Да едва успеваешь леса посолить. И хотелось бы тут же вселиться, пойми. В долговечный Урал, населенный людьми, И хотелось бы эту безумную гладь В долгополой шинели беречь, охранять. Апрель - май 1935
У Александра Блока, не смотря на кажущуюся простоту, весьма загадочное, если прочитать его внимательно, стихотворение, его бы я и хотел предложить для следующего обсуждения:


* * *
Грешить бесстыдно, непробудно,
Счет потерять ночам и дням,
И, с головой от хмеля трудной,
Пройти сторонкой в божий храм.

Три раза поклониться долу,
Семь — осенить себя крестом,
Тайком к заплеванному полу
Горячим прикоснуться лбом.

Кладя в тарелку грошик медный,
Три, да еще семь раз подряд
Поцеловать столетний, бедный
И зацелованный оклад.

А воротясь домой, обмерить
На тот же грош кого-нибудь,
И пса голодного от двери,
Икнув, ногою отпихнуть.

И под лампадой у иконы
Пить чай, отщелкивая счет,
Потом переслюнить купоны,
Пузатый отворив комод,

И на перины пуховые
В тяжелом завалиться сне...
Да, и такой, моя Россия,
Ты всех краев дороже мне.
                        
26 августа 1914

О сообществе

 Дамы и господа!
Журнал нашего сообщества посвящен тематике медленного чтения текстов. Медленное чтение литературного произведения - это попытка погрузиться в глубину его содержания. При таком виде чтения порою даже маленький рассказ или стихотворение требуют немалого времени. При поверхностном прочтении у нас, как правило, возникают эмоции и оценки, оживают те или иные образы, мы можем погрузиться в настроение, заданное автором. Глубокое же, медленное чтение дает нам возможность разобраться в деталях повествования, а благодаря этому иногда и увидеть его под новым углом зрения, открыть для себя невидимые сразу пласты содержания.
Всех, кому это интересно, мы приглашаем для совместной работы!
Для того чтобы работать вместе с нами нужно быть участником сообщества и соблюдать ряд правил:
1. В теле поста мы пишем только оригинальный текст, предлагаемый для обсуждения, возможно также указание дополнительных объективных данных (время и место написания, два слова об авторе). Имя автора указывать обязательно, если он известен. Все наработки и мнения пишем только в комментариях!
2. Тексты, предлагаемые для медленного чтения, должны быть написаны либо авторитетными классиками, либо быть не моложе 200 лет со времени написания.
3. Тематика текстов, на данный момент: русская литература, история. Дальше посмотрим.
4. Язык текстов и язык комментариев – русский. Тексты на древнерусском языке предоставляются в виде фотографий.
5. Комментарии не должны оставаться на уровне эмоций. Любое заявление должно быть аргументированным.
Любые ваши предложения модераторам пишите в их личную почту.

Борис Викторович Шергин

Для увеселенья

В семидесятых годах прошлого столетия плыли мы первым весенним рейсом из Белого моря в Мурманское.

Льдина у Терского берега вынудила нас взять на всток. Стали попадаться отмелые места. Вдруг старик рулевой сдернул шапку и поклонился в сторону еле видимой каменной грядки.

- Заповедь положена,- пояснил старик.- "Все плывущие в этих местах моря-океана, поминайте братьев Ивана и Ондреяна".

Белое море изобилует преданиями. История, которую услышал я от старика рулевого, случилась во времена недавние, но и на ней лежала печать какого-то величественного спокойствия, вообще свойственного северным сказаниям.

Иван и Ондреян, фамилии Личутины, были родом с Мезени. В свои молодые годы трудились они на верфях Архангельска. По штату числились плотниками, а на деле выполняли резное художество. Старики помнят этот избыток деревянных аллегорий на носу и корме корабля. Изображался олень и орел, и феникс и лев; также, кумирические боги и знатные особы. Все это-резчик должен был поставить В живность, чтобы как в натуре. На корме находился клейнод, или герб, того становища, к которому приписано судно.

Вот какое художество доверено было братьям Личутиным! И они оправдывали это доверие с самой выдающейся фантазией. Увы, одни чертежи остались на посмотрение потомков.

К концу сороковых годов, в силу каких-то семейных обстоятельств, братья Личутины воротились в Мезень. По примеру прадедов-дедов занялись морским промыслом. На Канском берегу была у них становая изба. Сюда приходили на карбасе, отсюда напускались в море, в сторону помянутого корга.

На малой каменной грядке живали по нескольку дней, смотря по ветру, по рыбе, по воде. Сюда завозили хлеб, дрова, пресную воду. Так продолжалось лет семь или восемь. Наступил 1857 год, весьма неблагоприятный для мореплавания. В конце августа Иван с Ондреяном опять, как гагары, залетели на свой островок. Таково рыбацкое обыкновение:

"Пола мокра, дак брюхо сыто".

И вот хлеб доели, воду выпили - утром, с попутной водой, изладились плыть на матерую землю. Промышленную рыбу и снасть положили на карбас. Карбас поставили на якорь меж камней. Сами уснули на бережку, у огонька. Был канун Семена дня, летопровидца. А ночью ударила штормовая непогодушка. Взводень, вал морской, выхватил карбас из каменных воротцев, сорвал с якорей и унес безвестно куда.

Беда случилась страшная, непоправимая. Островок лежал в стороне от росхожих морских путей. По времени осени нельзя было ждать проходящего судна. Рыбки достать нечем. Валящие кости да рыбьи черепа - то и питание. А питье-сколько дождя или снегу выпадет.

Иван и Ондреян понимали свое положение, ясно предвидели свой близкий конец и отнеслись к этой неизбежности спокойно и великодушно.

Они рассудили так: "Не мы первые, не мы последние. Мало ли нашего брата пропадает в относах морских, пропадает в кораблекрушениях. Если на свете не станет еще двоих рядовых промышленников, от этого белому свету перемененья не будет".

По обычаю надобно было оставить извещение в письменной форме: кто они, погибшие, и откуда они, и по какой причине померли. Если не разыщет родня, то приведется, случайный мореходец даст знать на родину.

На островке оставалась столешница, на которой чистили рыбу и обедали. Это был телдос, звено карбасного поддона. Четыре четверти в длину, три в ширину.

При поясах имелись промышленные ножи- клепики.

Оставалось ножом по доске нацарапать несвязные слова, предсмертного вопля. Но эти два мужика -мезенские мещане по званью - были вдохновенными художниками по призванью.

Не крик, не проклятье судьбе оставили по себе братья Личутины. Они вспомнили любезное сердцу художество. Простая столешница превратилась в произведение искусства. Вместо сосновой доски видим резное надгробие высокого стиля.

Чудное дело! Смерть наступила на остров, смерть взмахнулась косой, братья видят ее - и слагают гимн жизни, поют песнь красоте. И эпитафию они себе слагают в торжественных стихах.

Ондреян, младший брат, прожил на островке шесть недель. День его смерти отметил Иван на затыле достопамятной доски.

Когда сложил на груди свои художные руки Иван, того нашими человеческими письменами не записано.

На следующий год, вслед за вешнею льдиной, племянник Личутиных отправился отыскивать своих дядьев. Золотистая доска в черных камнях была хорошей приметой. Племянник все обрядил и утвердил. Списал эпитафию.

История, рассказанная мезенским стариком, запала мне в сердце. Повидать место покоя безвестных художников стало для меня заветной мечтой. Но годы катятся, дни торопятся...

В 1883 году Управление гидрографии наряжает меня с капитаном Лоушкиным ставить приметные знаки о западный берег Канской земли. В июне, в лучах незакатимого солнца, держали мы курс от Конушиного мыса под Север. Я рассказал Максиму Лоушкину о братьях Личутиных. Определили место личутинского корга.

Канун Ивана Купала шкуна стояла у берега. О вечерней воде побежали мы с Максимом Лоушкиным в шлюпке под парусом. Правили в голомя. Ближе к полуночи ветер упал. Над водами потянулись туманы. В тишине плеснул взводенок - признак отмели. Закрыли парус, тихонько пошли на веслах. В этот тихостный час и птица морская сидит на камнях, не шевелится. Где села, там и сидит, молчит, тишину караулит.

- Теперь где-нибудь близко,- шепчет мне Максим Лоушкин.

И вот слышим: за туманной завесой кто-то играет на гуслях. Кто-то поет, с кем-то беседует... Они это, Иван с Ондреяном! Туман-то будто рука подняла. Заветный островок перед нами, как со дна моря всплыл. Камни вкруг невысокого взлобья. На каждом камне большая белая птица. А что гусли играли, это легкий прибой. Волна о камень плеснет да с камня бежит. Причалили; осторожно ступаем, чтобы птиц не задеть. А они сидят, как изваяние. Все, как заколдовано. Все, будто в сказке. То ли не сказка: полуночное солнце будто читает ту доску личутинскую и начитаться не может.

Мы шапки сняли, наглядеться не можем. Перед нами художество, дело рук человеческих. А как пристало оно здесь к безбрежности моря, к этим птицам, сидящим на отмели, к нежной, светлой тусклости неба!

Достопамятная доска с краев обомшела, иссечена ветром и солеными брызгами. Но не увяло художество, не устарела соразмерность пропорций, не полиняло изящество вкуса.

Посредине доски письмена-эпитафия, -делано высокой резьбой. По сторонам резана рама - обнос, с такою иллюзией, что узор неустанно бежит. По углам аллегории - тонущий корабль; опрокинутый факел; якорь спасения; птица феникс, горящая и не сгорающая. Стали читать эпитафию:

Корабельные плотники Иван с Ондреяном

Здесь скончали земные труды,

И на долгий отдых повалились,

И ждут архангеловой трубы.

Осенью 1857-го года

Окинула море грозна непогода.

Божьим судом или своею оплошкой

Карбас утерялся со снастьми и припасом,

И нам, братья, досталось на здешней корге

Ждать смертного часу.

Чтобы ум отманить от безвременной скуки,

К сей доске приложили мы старательные руки...

Ондреян ухитрил раму резьбой для увеселенья;

Иван летопись писал для уведомленья,

Что родом мы Личутины, Григорьевы дети,

Мезенские мещана.

И помяните нас, все плывущие

В сих концах моря-океана.

Капитан Лоушкин тогда заплакал, когда дошел до этого слова - "для увеселенья". А я этой рифмы не стерпел - "на долгий отдых повалились".

Проплакали и отерли слезы: вокруг-то очень необыкновенно было. Малая вода пошла на большую, и тут море вздохнуло. Вздох от запада до востока прошумел. Тогда туманы с моря снялись, ввысь полетели и там взялись жемчужными барашками, и птицы разом вскрикнули и поднялись над мелями в три, в четыре венца.

Неизъяснимая, непонятная радость начала шириться в сердце. Где понять!.. Где изъяснить!..

Обратно с Максимом плыли - молчали.

Боялись, не сронить бы, не потерять бы веселья сердечного.

Да разве потеряешь?!